Эх, полюшко-поле...

Когда-то в далеком раннепионерском детстве я и моя подруга Туся поступили очень не по-пионерски. Поддавшись на увещевания соседских мальчишек, и поборов ненадолго одолевший суеверный страх вперемежку с уколами совести, отправились мы вместе с ними играть в футбол... на кладбище. Звучит, жутковато. Да и выглядело это, понятно, не лучше. 

Забегая вперед скажу, что после того случая было мне очень стыдно. Оправдать такой поступок и сейчас довольно трудно. Но чтобы хоть как то объяснить его, замечу, что играть в этот самый футбол, как в прочем, и в любые другие игры, требующие наличия более-менее ровного участка земли, достаточного для того, чтобы развернуться гурьбе суматошно носящихся детей в количестве 15 человек, в нашей округе не было. Район так называемой "Нижней Матюхи" – от балки, условно разделяющей Ленинский и Гагаринский районы, до пресловутого кладбища – представлял собой на тот час разделенные друг от друга ухабистыми дорогами ряды одинаковых панельных деревянных домов, построенных немецкими военнопленными сразу по окончании Великой Отечественной войны. Ни о каких детских площадках и, уж тем более, стадионах, понятно, никто тогда не задумывался. Правда, не задумались о них и позже. 

Так вот на фоне этой картины треть территории старого караимского кладбища (а это ни много ни мало почти полгектара), разрушенной частыми землетрясениями и размытой сильнейшими ливнями еще в конце 20-х годов прошлого века, и представлявшей собой летом огромную солнечную поляну, поросшую короткой и густой зеленой травой, выглядела очень привлекательной. Захоронений здесь не производилось давно – с 1965 года. Место было тихое, почти не посещаемое. Родственников почивших здесь людей уже тогда, похоже, оставались в городе единицы. И приходили они сюда несколько редких раз в году, чаще весной и осенью.  

Скрытые под деревьями памятники, окруженные оградками, из которых сохранилась до сегодня лишь одна, казались какими-то далекими от места нашего командного поединка. Наверное, нам так хотелось думать. Но вот супруга сторожа кладбища была другого мнения. 

Семья их жила сразу за забором, в маленькой хижине рядом с молельным домом. На собственные средства их в начале века построил купец и меценат, караим Иосиф Бурназ. Сейчас на этом месте раскинулась автозаправка. В знак благодарности соотечественнику тогда еще многочисленная караимская община установила на здании для отправления обрядов две памятных доски с надписями на русском и древнееврейском языках. Датированы они 1909-м годом.

Спустя 90 лет не станет ни зданий, ни табличек из белого мрамора. Последние после реставрации пополнили фонды Музея героической обороны и освобождения Севастополя. Здесь же теперь можно увидеть их копии, закрепленные на столбах по обе стороны входных ворот. 

Так вот из этих самых ворот в тот злополучный день и направилась к нам, носящимся и орущим, ничего не замечающим вокруг в пылу игры, возмущенная женщина. Потрясая кулаком, она стремительно пересекла ту священную часть погоста, что казалась нам такой далекой. И уже через минуту стайка сорванцов бросилась, как воробьи, врассыпную, ловко один за другим перепархивая через незамысловатый невысокий забор, выложенный из бута. 

Почему-то мне было стыдно убегать. Очень хотелось провалиться сквозь землю. Сакральный смысл такого мероприятия, в случае его осуществимости, тогда даже не испугал. Подруга не оставила меня, стояла поодаль. Женщина приближалась. Чувство всепоглощающего стыда внезапно сменило желание получить по заслугам. 

Я успела только опустить глаза, как мне вдруг протянули яблоко. И мягкий голос сказал: "Вы приходите, если уж так хочется, только не кричите. И играйте там, ближе к забору, а не посредине. А вообще, конечно, – голос ее стал тише, – лучше бы им спокойно спать". 

Стоит ли говорить, что больше нога моя не ступала на эту землю. Не ступала до недавнего времени.  

Дом Бабы Яги и змеи подколодные 

Пахнет свежескошенной травой. Ступать по ней в другом месте и при других обстоятельствах было бы гораздо приятнее босиком. Но не здесь. 

"Там уже все гнило-перегнило. И в этом смысле опасности ничто не представляет. Но крысы. Да ладно крысы, там змеи, если пойдете – осторожнее", – вспоминаю совет заведующей городскими кладбищами Севастопольского комбината благоустройства Ларисы Николаевны Королевой. И это в разговоре о месте, окруженном с разных сторон беленькими многоэтажками-новостройками, супермаркетами, автомобильными стоянками, АЗС, пересыщенной транспортом дорогой, ведущей в центр города, до которого отсюда прогулочным шагом 10 минут ходьбы. 

Готовясь к "походу", предусмотрительно выбрала обувь понадежнее. Но поскольку в середине мая это все равно не были ботинки  на тракторной подошве, то и она не всегда спасала. В тех местах, где захоронения произведены особенно близко, двигаться, не задевая могил и не ломая ноги, удавалось с трудом: многие плиты разбиты и искорежены, надгробия повалены и расколоты, каменные фрагменты перекрыли собой и без того узкие разделяющие тропки. 

"Один из немногих национальных некрополей ХIХ-ХХ веков, типичный образец кладбищенской архитектуры того времени. Общая площадь: 1,3 Га. 715 могил, 15 типов надгробий...".

Скудная информация о старом караимском кладбище, памятнике истории местного значения, занесенном в реестр памятников и официально находившемся под охраной государства последние 12 лет, копируется многими открытыми источниками и не изменяется годами. Вот только насчитать тут 15 типов старинных надгробий скоро вряд ли удастся. Увидеть же хотя бы половину того числа оборудованных могил, о которых упоминает сухая статистика, невозможно уже сейчас.  

На многих присутствуют двуязычные надписи – на русском и еврейском языках. Из наиболее сохранившихся – горизонтальные и вертикальные плиты и кубические надгробия. Есть обелиски и скульптурные образы с отделкой, имитирующей ствол дерева. Но чаще встречаются традиционные для того времени столообразные и гробообразные памятники, а также так называемые "бешика" – колыбели или, как их еще называют, "седла". Знающие люди связывают происхождение их с древним поверьем, когда на могилу воина-всадника полагалось класть седло его верного коня.  

А вот высокий памятник из черного мрамора, похожий на многоступенчатую усеченную пирамиду. Такие устанавливались над местом захоронения именитых и респектабельных граждан, богатых купцов. Аналогичных, но меньших по размеру, еще три. Но ни один полностью не сохранился. У этих, как и у других высоких памятников не хватает красивой шарообразной верхушки или же похожей на голову шахматного слона – были, я помню, разные и много. 

Издалека они напоминали фигуры гигантских людей и довольно зловеще выглядели в общем пейзаже при лунном свете. Впрочем, и сейчас в темное время суток местный ландшафт радует мало. Усугубляет картину полуразрушенный склеп, эффектное архитектурное сооружение, далеко видное благодаря тому, что расположено оно ярусом выше – на древнееврейском кладбище, которое часто ошибочно принимают за продолжение караимского или наоборот.  

Лет пятнадцать назад верхний забор соседнего кладбища "подпер" собой большой трехэтажный особняк, прямо напротив окон нижнего этажа которого и оказался этот самый склеп. Единственное, чем я смогла объяснить покупку тут участка земли под строительство жилого дома, это роскошный вид на море и Свято-Владимирский собор на Херсонесе. Более тонко и художественно в этом смысле рассуждала моя маленькая дочь. Впервые увидев огромное и серое из-за отсутствия отделки жилище с яркой черепичной крышей и калиткой, ведущей из дворика прямо на кладбище, она не удивилась, а искренне восхитилась: теперь она точно знала, где именно находится пресловутое "за тридевять земель" и дом Бабы Яги...  

Оглядываюсь по сторонам в поисках удобного места, где можно занять устойчивую позицию и перезарядить аккумулятор фотоаппарата. Оно оказалось довольно далеко. Гоняясь последние несколько минут в поисках удачного кадра за большой вороной, которая не торопясь, по-хозяйски перелетала прямо над моей головой с места на место, сопровождая подъем и посадку отвратительным хриплым карканьем, я не заметила, как забрела в самую гущу одного из завалов. Вообще таких тут не много. За последние лет двадцать кладбище заметно поредело и все как-то съежилось, будто в страхе от чего-то, прильнув ближе к забору, отделяющему город мертвых от города живых. Большая часть некрополя фактически превратилась в пустырь.  

Время от времени на нем выпасают коров, коз и коней предприимчивые местные жители, устраивают пикники не озабоченные мыслями о сакральных смыслах завсегдатаи винно-водочного отдела ближайшего магазина. Правда, в этот день было на редкость пусто. 

" Ну, вот и что это бельмо стоит? Тут едешь на троллейбусе. Там дорога, там жилые дома. Смотреть на старинные вот эти могилы заброшенные кому надо? Капремонтом памятников мы не занимаемся. Никто на это денег никогда не выделял и не выделяет. На нас только санитарное состояние. Охраны нет на одном кладбище, в том числе на этом: украинским законодательством не было предусмотрено. Думаю, пришло время подумать о том, чтобы эту территорию красиво благоустроить. Это рассадник бомжей, больше ничего", – снова вспоминаю слова работницы СКБ, и покидаю угрюмое место. Трудно не согласиться. 

И вдруг, будто в подтверждение моих мыслей, слышу голос где-то рядом, из-за спины: 

"Давно нужно было сказать, чтобы убрали его. Или убрали или прибрали. Ведь люди же ездят, ходят, видят все это. Стыдно. Я уже сорок лет здесь живу – никто и пальцем не прикасался". 

Я обернулась. Он назвался Григорием Терентьевичем и еще долго махал головой и охал, удаляясь под звон нехитрого содержимого старенькой авоськи.  

Не могу сказать, что мне нравится то, что сейчас представляет собой это место памяти и скорби. Но почему-то от смысла слов, сказанных случайным прохожим, смысла, который, надо признаться, не раз крутился в моей собственной голове, вдруг стало как-то очень тоскливо. И почти также стыдно за себя, как тогда, 25 лет назад.   

Как же убрать?! А все эти удивительные достопримечательности, уцелевшие не благодаря, а вопреки?

Ведь мало кто знает, что есть тут еще и кенотафы – символические могилы, установленные в память о последнем газзане некогда внушительной караимской общины Севастополя, Т.С. Леви-Бабовиче, а также 16-ти летнем бойце-партизане Илье Юткевиче, ученике севастопольской школы №2, героически погибшем в 1941-м при защите города. Вот, как выглядит здесь сегодня скромное каменное напоминание об этом юноше и его подвиге.   

Да что там говорить. К сожалению, мало кто из ныне живущих в городе, особенно среди молодежи, вообще знает, что это за кладбище, чьи судьбы с ним связаны и уж, тем более, в чем его ценность.  

Загадка кочевых чтецов 

–  "Кто такие караимы? Да это крымские евреи". Нельзя сказать, что я обижаюсь, когда слышу такое. Хотя, не буду лукавить, конечно, печально осознавать, что люди крайне мало знают о нас. 

Худощавый седовласый мужчина с благородными чертами лица часто курит и рассеянно смотрит вдаль. Вот уже 16 лет председатель Севастопольской ассоциации крымских караимов Евгений Григорьевич Баккал вместе со своими сподвижниками не устает делать значительные, как для общественника, вклады в возрождение культуры, традиций и языка одного из древнейших и забытых теперь народов Крыма. 

– Учебник математики на караимском печатать не будут, понятно. Это бессмысленная задача. Это можно считать обидным, но надо признать: это не нужно. Но сохранить язык для будущих поколений крайне необходимо. 

«Лешон кедар» или  «язык кочевников» – так старые караимы называют разговорную форму родного языка. Он очень схож с крымско-татарским. Сегодня его носителей в живых остались единицы. Языком же "учености" в национальной среде вплоть до конца 19 века был иврит.   

– Само слово "караим" происходит от древнееврейского глагола кара́, который значит "читать", и связано с названием Священного писания, – продолжает мой собеседник. – Образованная от него форма "карай" – "чтец"  во множественном числе произносится как "караим". Так что по-русски правильнее говорить "карай" и "караим" а не "караим" и "караимы", как многие привыкли. 

Вопрос о появлении караимов в Крыму долгое время провоцировал непрекращающиеся дискуссии в научных кругах. Особенно жаркий диспут разразился после присоединения Крыма к Российской империи в 1783 году. Последовавшее за этим событием большое переселение татар и турок превратило караимов в одну из самых крупных, богатых и влиятельных этногрупп на полуострове, которая  всячески старалась отмежеваться от еврейской общины, попадавшей тогда под жесткий прессинг российского правительства. Изучением происхождения, психологии, быта и религии крымских караимов в царской России занималась Высочайшая правительственная комиссия, выводы которой, основанные на исследованиях, в том числе произведенных уважаемыми общественниками и учеными из караимской среды, нашли отражение в гуманных к этому народу законах государства. 

Не утихли споры и теперь. Согласно одной теории караимы – это евреи, некогда переселившиеся сюда по религиозным и политическим соображениям из территорий нынешнего Ирака. Согласно другой – потомки древних хазар, половцев и прочих тюркских народов, с раннего средневековья проживавших в Крыму. 

Евгений Григорьевич убежден: правда на стороне приверженцев второй точки зрения, и тому есть множественные подтверждения. 

– Этнические караимы относятся к тюркской группе. У нас в Крыму есть три коренных народа, близких по этногенезу. Это крымские татары, крымчаки и караимы. Близкие в смысле по традициям, культуре, обрядам, но разные по вероисповеданию. Татары исповедуют мусульманство, крымчаки – иудаизм, караимы – караимизм. 

– В чем же разница между караимизмом и иудаизмом с их общим священным языком ивритом? – интересуюсь я. 

– Караимы отрицают авторитет Талмуда. В основе нашего учения лежит Ветхий Завет в изначальном писании с его главными принципами. Никаких толкований слова божьего мы не приемлем. Там и без этого все понятно: люби Бога и ближнего своего. Словесному раскаянию караимы предпочитают добрые дела. В целом к иудаизму наша вера имеет косвенное отношение.   

Путь к воскрешению 

"Без кладбища деревни не бывает" – гласит караимская поговорка. Снова и снова история доводит до нас глубокий смысл этих простых слов. 

Появившийся после Первой мировой войны, в середине ХIХ века тогда еще на окраине Севастополя караимский некрополь является одним из шести хоть как-то сохранившихся в Крыму. Наибольший из них, национальная святыня – "Балта Тиймез" находится в районе средневекового города-крепости Чуфут-Кале недалеко от Бахчисарая. Все это – последние малочисленные и оттого бесценные культурные наследия караимского этноса, который стоит теперь на пороге исчезновения. Наследники раннесредневековой хазарской культуры занесены в Красную Книгу ООН как самый малочисленный народ: во всем мире этнических караимов проживает не более 2 тысяч. В Севастополе их едва больше 100 человек. 

После революции 1917 года многих ожидало раскулачивание, уничтожение и преследование. По всей стране проводились "чистки", закрывались караимские храмы – кенасы. Росло число эмигрантов из Крыма. Возродить общину в Севастополе удалось лишь на исходе ХХ века. 

Вопрос о необходимости спасти кладбище от полного разрушения не раз поднимался караимскими общественниками в кабинетах власти. В ответ некрополь, как объект "портящий облик города", сначала угрожали снести, засыпать, заасфальтировать, превратить в парковую зону. Потом пообещали облагородить, озеленить, музеефицировать. 

10 лет назад караимам удалось осуществить настоящий прорыв в деле по его "воскрешению". Совместно с районной администрацией был разработан план реконструкции кладбища, согласно которому должна была разработаться проектно-сметная документация. Община брала на себя разъяснительную часть работы, чтобы обеспечить соблюдение традиций: расшифровку надписей, поиск исторических корней и родственников захороненных, консультации в отношении капитального ремонта памятников и восстановлению могил, ориентированных особенным образом: "север – юг". Однако кризис 2008-го года отодвинул решение вопроса. А позже документы и вовсе потерялись в чиновничьих архивах. 

Вспоминая об этом, Евгений Григорьевич замечает, что была в этом и его доля его вины: не  хватило упорства и активности. Нужно постоянно требовать, жестко контролировать. Если нужно, не стесняться быть надоедливым. Не в его это характере. Теперь остается лишь пенять на себя. И все же обидно. 

 «Мы общественная организация, – говорит он, –  и среди нас нет теперь Бурназов. Мы ожидаем от властей активного отношения, участия что ли. Не просто – получили бумажку, птичку поставили и забыли. У нас нет сколько-нибудь достаточных объемов средств. Без помощи нам не обойтись. Сейчас вхождение в новое правовое поле – лишний стимул для нас напомнить о себе и добиваться решения наших проблем. Я общался с представителями караимского общества Москвы и Питера. Они обещали посодействовать. Вариант уничтожения кладбища и создания чего-либо вроде общей могилы или лапидария (выставки надгробий) неприемлем. Это память нашей культуры. Не так много ее осталось, чтобы мы могли себе позволить хоть сколько-нибудь халатно к ней относиться. Я очень надеюсь, что новые российские власти Севастополя станут первыми со времен империи, кто поможет поскорее спасти для потомков и в достойном виде сохранить для города объекты нашей истории и архитектуры». 

Расставшись с собеседником, мне захотелось снова прийти и задержаться возле этого места, обладающего, несмотря на всю свою скорбную убогость, странной притягательной силой, и представить, как оно будет выглядеть, если все получится так, как мечтается. Теперь и мне.   

Зеленые деревья, высокий забор, аккуратные оградки, дорожки, скамейки, информационные щиты. Все это могло бы украсить его без ущерба для историко-культурной ценности. 

Но пока единственным украшением остаются живые цветы. Нет, не те, что приносят сюда люди. А те, что по весне сами пробиваются сквозь толщу камня, будто почитая память усопших сынов и дочерей своих от имени матери-земли, которая никогда не бывает равнодушной.